«Я засыпаю, когда отцветают звезды…»
Я засыпаю,
когда отцветают звезды,
Светлеет небо,
а в доме еще темно,
И окна ближние,
по-утреннему серьезны,
Когда приехали косари –
сбежалась глядеть вся округа:
Дачники, дворовые псы
и другие строгие судьи.
А лето выдалось в тот год
зловредней недуга:
Солнцем приманит –
и сразу дождем остудит.
«Ты помнишь? – детство, стриженые ногти…»
Ты помнишь? – детство, стриженые ногти,
Огромный бант, умолкший третий класс…
Горнист, волнуясь, врет на каждой ноте…
Так в пионеры принимали нас.
Где нам древних понять!
Ведь, в конце концов,
Нам давно на святыни плевать.
Но послушай все же…
… Стаи гонцов
Созывали тучную рать,
Чтобы выкрикнул баловень всех грехов:
«Если мой потревожат прах,
Когда с небес, бледнеющих от света,
Взирает породившая все это
Великая, но малая звезда,
Которой все подвластно: осень, лето
И как одет пастух в предгорьях где-то,
«Помню, целовались, смеха ради…»
Помню, целовались, смеха ради,
Без единой мысли в голове,
На мосту, в уснувшем Ленинграде
(Был когда-то город на Неве).
Плыли сверху, снизу сквозь глубины
Музыка! Ты пришла, наконец…
Листва шелестит, маня…
Кончено, теперь я тоже – творец.
Боже, прости меня!
И наплевать, что, злой, как оса,
И от власти хмельной,
Ангел возмездья уж полчаса
«Я-то знала, что буду нужна тебе и нежна…»
Я-то знала, что буду нужна тебе и нежна –
Словно старшая дочь, а может – третья жена,
Словно, как говорится, дорожка среди камней.
Только стать никогда не хотела жизни нужней.
«Листва летит, летит… с календарей…»
Михаилу Шаповалову
Листва летит, летит… с календарей
Сменяется сезон, как стая птичья…
И обмирают ветви тополей
От истинно морозного величия.
Поэт глядит в окно, как сибарит, –
«Данный мир…»
Данный мир
удивительно плосок.
Прочий
заколочен наглухо.
Не оставили даже щель между досок.
Старались. Мастера.
Два
измерения в этом мире.
А мне
и трех мало.
«Протяжная вечерняя трава…»
Протяжная вечерняя трава,
прижми лицо к лицу и стебель к стеблю,
над степью
предвестие зимы виденьем Покрова.
Заря звезды висит, как будто в петлю
продела голову, кровавы дерева,
«Что о беде да что о красоте…»
Что о беде да что о красоте,
когда само обмана захотело
нагое, как разбойник на кресте,
счастливое, беспамятное тело.
Кто плачет и курлычет надо мной,
перелетая снежную границу,
«В сумасшедшем доме…»
Ю. Галанскову
В сумасшедшем доме
выломай ладони,
в стенку белый лоб,
как лицо в сугроб.
Там во тьму насилья,
ликом весела,
падает Россия,
словно в зеркала.
«Звуку на всем скаку…»
Звуку на всем скаку
смысла барьер причален.
Не всякому языку
даден такой датчанин.
Быть там или не быть
– мучим принц в Эльсиноре.
Быть – да еще добыть
слово лесостепное.
Почти поэма
1.
Этот год начинался хореями,
хоровым музицированьем,
это пчелы роились и реяли
не ко времени и не по времени
года.
Это снова менялась погода,
падал снег и истаивал, нем,
«Утро. Ветрено. Лес…»
Утро. Ветрено. Лес
крутится. Каждое дерево –
веретено. С волос
тянутся паутинки.
Каждое дерево – лес.
Каждое дерево – дом.
Под каждым деревом нам
дом, и стол, и постель.
1.
По дорожке, усыпанной гравием,
с чистой душой
отошед к селениям праведных,
да не дошел.
Оглянулся на землю грешную
да так и стал
и вдохнуть свою душу прежнюю
поднес к устам.
2.
Генеалогичное древо
поэзии тряс листопад,
тишайшая Анна Андревна
кидалась в морозные дровни,
и рухал под лед Летний сад.
Гелиоцентричный Коперник
валился с овальных орбит
и, в звездный закутавшись пыльник,
аноним, XV в.
Ещё мелькаю кони на дороге
И скалы скалят скользкие клыки,
Ещё старик Иосиф греет ноги,
В жаровне подгребая угольки;
Ещё земле предстать вторым Эдемом
Мешает сатаны лукавый зрак –
«Гримасою прощальной…»
Гримасою прощальной
на мой закат печальный,
на пройденный зенит,
на мой печальный запад,
где прежней жизни запах
едва в ушах звенит,
на мой холодный ужас,
на мой остывший ужин,
Мессер Мантенья, вы – не монтаньяр
И не Монтень с его скрипучим стилем:
Инакий талант вам и Божий дар
Отпущен бысть. Вы словно бы гостили
В Вифании, где свят земной туман,
И в Галилейской хляби омочили
В гостях у Куперена было так славно
Молчать, шелестеть веером, разглядывать потолки;
И милая прелестница, книксен исполнив плавно,
Уселась слушать эхо и тростники,
Но повторять не спешила: за окном громыхали фуры,
«Водитель, водитель, пора выходить…»
Водитель, водитель, пора выходить,
моторный вагон обвила повитель,
и нежить уже начала наводить
волнистую тень на деповский плетень.
Пока не расколет проезжий патруль
«Одна, одна в совсем пустом Париже…»
Одна, одна в совсем пустом Париже,
одна, одна в совсем пустой вселенной,
совсем одна, и ни на шаг не ближе
к разгадке вечности, где держат меня пленной.
Совсем одна, в метелочки полыни,
[М]ы ревем, как медведь…»
[М]ы ревем, как медведь,
Мы – гуляки!
Мы ужасно любим петь,
Баловаться и шуметь;
Мы – гуляки,
Забияки!
Афонско угощение. Лукум,
Аскетственная стопочка ракии
Да кофе – возгреватель горних дум
По трафарету нимбов Византии.
На кротких склонах инобытия
Геронты купно совершают орос,
В стасидиях Пречистой предстоя
«Свет мой ясный, нынче полночь…»
Свет мой ясный, нынче полночь,
нынче так же, как вчера,
и поешь, как поле полешь,
горло роешь дочерна,
потому что полночь нынче –
точно ручеек чернил,
потому что голос нищий
Выхватывая меч из-за спины,
Не повреди серебряной луны:
Она и без того слегка щербата,
Как красоты случайная цитата
На дзэнском свитке каменной весны.
Смотри: у хижин, вжавшихся в овраг,
Доспехами гремит разбитый враг,
(На смерть Вадима Делоне)
Ближе брата, первым из семерых,
самый младший – туда, где возврата нету.
Сладкой жизни слаще ли был семерик,
чем кайло и лопата по мерзлому снегу?
Так – уснуть и проснуться подальше земли,
«Солнце взошло…»
Солнце взошло
над новой землей
на небе новом.
Выставь долой
рамы. Стекло
вымой. Каноном
мир огласи
голосом сим,
какой тебе даден
Господом сил.
«Между небывшим и несбывшимся…»
Между небывшим и несбывшимся,
несбыточным и небывалым
такой разрыв, как меж приснившимся
и, скажем, фрейдовским диваном.
И как ни раскрывайте сонники,
они вам не раскроют снов.
«Как будто ни слова, а все же, а все ж…»
Как будто ни слова, а все же, а все ж,
а все ж таки месяца миска
с туманного неба, заслышав галдеж,
ко мне наклоняется низко.
Как будто под утро стоит тишина,
«Как страшно, еще бы…»
Как страшно, еще бы,
в такие чащобы
одной пробиваться, и в гущу, и в темь,
где комом валежник
и чахнет подснежник,
едва прорастая сквозь серую земь.
Рискованно, братцы,
«Все равно потом…»
Все равно потом
нипочем не вспомнят,
был ли Данте гвельф
или гибеллин,
и какого цвета
флаг,
и был ли поднят,
и в каком огне
себя он погубил.
Ох, могила братская,
Без лишней пышности величием блистая,
Шагают принц и дог, почтение внушая.
В шелках и кружевах, в бубенчиках и пряжках
Плетутся юнкер и его дворняжка.
«И глянул окрест, и душа его…»
А. Д. Сахарову
И глянул окрест, и душа его…
И грянул оркестр, глуша уязвленную грудь.
И ленинский жест, как прожектор, нашаривал,
кого заглушить, задушить и согнуть.
По всех нас проехалась очередь
«О, скорее на родной левый берег…»
О, скорее на родной левый берег,
где и сумрак лиловеет, как вереск,
где и сумерки сиреневым цветом
облетают за взволнованным ветром,
где и мне найдется свой угол,
ни врагом не заселенный, ни другом,
Попугай, зацепившийся хвостом
За изгиб геральдического древа,
Червяков оставляет на потом
И любуется девой, ибо дева
Замечательно смотрится в тени
Псалмословий и светской воркотни,
Не пугаясь ни ангела, ни дэва.
«В какой я завернула лес…»
В какой я завернула лес
и буреломный, и сквозной,
оврага дальнего отвес
заманивает крутизной,
чужими комьями земля
босые ноги ранит в кровь,
и, руки за спину ломя,
«[К]то, согрешая, говорит…»
«[К]то, согрешая, говорит:
«Я виноват, но Бог простит!» –
Грешит тот против Духа; тот,
Едва поднявшись, вновь падет.
Он, как безумный мотылек,
Летит в огонь, на свой порок
«Не лань и не олень, даже не тень оленя…»
Не лань и не олень, даже не тень оленя,
даже не гончей тень, летящей сверх полей,
над вымерзшей стерней, сквозь мертвые селенья,
да по-над ельником. Не тень ее, не лай,
В романтическом замке теснятся славные книги
Грея, Жуковского, Смоллета, Скотта, Карамзина,
А на стене у двери ржавеют вериги –
На
Случай особо острого приступа покаянья
По каноническим православным ли,
«Отмирает любопытство…»
Отмирает любопытство,
удивленье замирает,
и душа небескорыстно,
но не скрытно занимает
очередь. В разлуке с плотью
и сама оплотянела:
ноздри высунув над топью,
Итак – лютня, и струн наклонный разлёт,
Как колоннада башни, утомившейся падать в Пизе,
И виноградинки уст распахнувший рот
На матовых сфуммато Меризи.
Итак – флажолетов шелестящий шмелиный рой,
И гриф, пред гармонией склонившийся, как аналои,
